Все мы знаем, что классическая музыка полезна для здоровья. Её нужно слушать с младенчества, а лучше начинать ещё раньше.

Но вот вопрос – так ли она полезна? Вернее, для чьего здоровья она полезна? Для слушателей и исполнителей – безусловно. А вот для композиторов – не всегда.

Слушая музыку Чайковского, думаешь иногда:  вот она, жизнь! Вот она, полнота бытия! Вот то, чего нам так часто не хватает и что в таком изобилии есть в его музыке: восторг, нежность, красота. Каким же счастливым человеком должен был  быть Пётр Ильич, когда сочинял, например,  свой Первый фортепианный концерт, думаем мы. Сколько радости и света в этой музыке! Только мы ошибаемся. Пётр Ильич находился тогда в самом мрачном расположении духа. Чайковский вообще часто находился в депрессии. Его мучили бесконечные страхи: что он исписался, что он повторяет сам себя и он никчёмный композитор, что пора завязывать с музыкой. Чайковский боялся выступать, не любил публичности, а для музыканта и для дирижера – это самый неподходящий страх, который только можно представить.

И это далеко не полный список. Может быть, сегодня его отвели бы к хорошему психологу, и через какое-то время появился бы новый Чайковский – счастливый и спокойный. И наверняка исчез бы великий композитор Чайковский, музыка которого сегодня звучит по всему миру и даёт нам силы жить дальше.

История жизни Петра Ильича невероятна и ломает все шаблоны. Ведь он очень поздно стал заниматься музыкой – в 21 год. До этого Чайковский успел закончить училище правоведения  и уже служил в Министерстве юстиции (да-да! в мире музыки много юристов: Гендель, Шуман, Чайковский…) Страшно представить, но мы могли бы никогда не узнать Чайковского, если бы не его встреча с Антоном Рубинштейном – ректором только что открывшейся Петербургской консерватории. Именно Рубинштейн убедил Чайковского оставить службу и полностью посвятить себя музыке. Такой совет родня Чайковского не находила мудрым. “Петя… Променял юриспруденцию на дудку!” – так выразился один из его родственников.

Чайковский сделал невозможное. За несколько лет обучения он из дилетанта превратился в настоящего профессионального композитора. И хотя его произведения не всегда вызывали положительные отклики (“Чайковский совсем слаб”, – как-то написал Цезарь Кюи), Пётр Ильич получил приглашение стать преподавателем в Московской консерватории.

В 1866 году он приехал  в Москву, ему было 26 лет. Какое-то время у него даже не было собственной квартиры – он жил в гостях у Николая Рубинштейна, ректора Московской консерватории. И хотя Пётр Ильич уже сам всё прекрасно умел и студентов учил, но он постоянно обращался за музыкальным советом к Николаю Рубинштейну, который часто исполнял произведения Чайковского – Рубинштейн был прекрасным пианистом и дирижёром.

И вот как-то раз Пётр Ильич принёс очередное своё произведение на суд Рубинштейну. Это был его Первый фортепианный концерт. Тот самый, который сейчас является гордостью русских пианистов и самым репертуарным концертом во всём мире.

Надо сказать, что концерт этот рождался отнюдь не вдохновенно: “Я насилую себя и принуждаю свою голову измышлять фортепианные пассажи: в результате – порядочно расстроенные нервы” – жаловался Чайковский своему брату.

Два месяца изнурительной работы, и концерт, наконец, готов.  Рубинштейн как сел его играть, так и начал критиковать обиднейшим образом каждую страницу. Всё не так, сплошное подражательство, ни одной ценной мысли,  играть категорически неудобно, всё надо переделать – такой был вердикт Рубинштейна.

Самое смешное, что Рубинштейн был по-своему прав. В этом концерте всё не так. В смысле, не по шаблону написано. Ведь к середине ХIХ века уже установились неписанные правила, как сочинять хорошие фортепианные концерты. Зная эти приёмы, можно было штамповать концерты как на конвейере, и иметь успех. А Чайковский даже начинает свой концерт  нетипично – не с оркестрового вступления или бравурных пассажей у пианиста, а с размашистых аккордов по всей клавиатуре. “Фи, как неизящно” – мог на это сказать Рубинштейн, который точно знал, как надо. Только вот шедевры пишутся не как надо, а по иным законам.
Слушать Первый фортепианный концерт

Чайковский Рубинштейна выслушал, ноты забрал, ушёл и ничего переделывать не стал. Он вообще не подозревал, что создал шедевр – у Петра Ильича началась очередная депрессия: денег не хватало, долги росли, времени сочинять катастрофически не было.

Свой многострадальный концерт он решился отправить известному немецкому пианисту Гансу фон Бюлову. Они не были знакомы, и Бюлов не знал, что получил письмо от великого композитора. Тем не менее,  он  сразу понял, что за концерт перед ним. “Это так оригинально, так благородно и так мощно” – ответил Бюлов Чайковскому и стал первым исполнителем этого концерта.

Сказать, что музыкальная карьера в Москве  Чайковского  плохо  складывалась – всё-таки нельзя. Хотя его произведения часто встречали прохладно, но постепенно  критики начали говорить о нём, как об “одном из видных молодых русских композиторов”. В 35 лет Пётр Ильич получил заказ от Большого театра написать музыку к балету “Озеро лебедей”. “Я взялся за этот труд ради денег, в которых нуждался” – писал Чайковский. Это был действительно большой труд. Ведь балетная музыка требует специфических умений от композитора. Чайковский набрал из театральной библиотеки балетных партитур  и начал их изучать, идеалом для него была “Жизель” Адана. И хотя “Озеро лебедей” был первым балетом Чайковского, он его писал не с нуля –  частично использовал материал из своей уничтоженной оперы “Ундина”.

Премьера “Озера лебедей” в 1877 году прошла вполне удачно, хотя не идеально: “Оркестрован балет замечательно красиво, что, однако, не выкупает некоторой монотонности, изобличающей недостаток фантазии композитора” – написали в газетах.

Балет шёл в Большом театре, но сильно отличался от того, что сегодня на сцене видим мы. Чайковский написал не просто удобную балетную музыку, а настоящую балетную симфонию – со сквозным развитием,  драматической кульминацией и чарующими мелодиями. А первая хореография “Озера лебедей” была стандартной и даже слабой. Только после смерти Чайковского  Мариус Петипа поставил знаменитые «лебединые» сцены на озере — появился и танец маленьких лебедей и знаменитый дуэт Одетты и Зигфрида.

Один из признаков великого произведения – что для каждого последующего поколение  оно становится всё более актуально. “Лебединое озеро” – идеальный тому пример. Сколько существует постановок и новых хореографических решений – не сосчитать. Сам Чайковский удивился бы , узнав, что его первый балет стал таким популярным – он сам относился к нему довольно сдержанно.
Смотреть Адажио из "Лебединого озера" (Галина Уланова)

Но вернёмся к молодому  Чайковскому. Вообще, у него было много шансов не стать великим композитором – если бы он не послушал в своё время Антона Рубинштейна и не поступил в консерваторию. Или если бы не волшебное появление в его жизни Надежды Филаретовны фон Мекк. Если бы не она,  то может быть, не появилось на свет много прекрасных его произведений.

Дело в том, что Чайковский был человеком с очень тонкой душевной организацией. Тот образ жизни, который он вёл в Москве, был для него губительным: большие преподавательские нагрузки в консерватории, постоянный поиск дополнительных  заработков. У него оставалось совсем мало времени на сочинительство –  часто Пётр Ильич работал над своими произведениями по ночам. Может, для кого другого такая работа на износ и стала бы нормой, но не для Чайковского.

Спасла его от вечного выбора “сочинение музыки или зарабатывание на жизнь” Надежда Филаретовна фон Мекк. Она, совсем как Татьяна Онегину, написала письмо Петру Ильичу с признанием в любви. Но не как к мужчине, а как к композитору. Она писала, что пережила лучшие мгновенья своей жизни, слушая его музыку. И вскоре предложила ему выплачивать стипендию – да такую щедрую, что Чайковский  наконец ушёл из консерватории и  смог заниматься только своей музыкой.

Надежда Филаретовна могла себе такое позволить – она была миллионершей и вдовой железнодорожного магната; страстно любила музыку и особенно музыку Чайковского:“Если бы Вы только знали, как я люблю Вас. Это больше, чем любовь – это боготворенное, поклонение”.

С её стороны единственным условием было то, что они не должны  никогда встречаться. Отношения только по переписке. Чайковский согласился на это, и начался самый невероятный эпистолярный роман, который длился тринадцать лет. Надежде Филаретовне Чайковский посвятил свою Четвёртую симфонию: “Нет ни одной строчки в этой симфонии, которая не была бы мной прочувствована и не послужила бы отголоском искренних движений души”. Действительно, Четвертая симфония  – очень личная. Можно почитать дневники  Чайковского тех лет, если вы хотите  почувствовать, что у него было на душе – а можно просто послушать эту музыку.
Слушать Четвёртую симфонию

https://www.youtube.com/watch?v=BJGJYFHienY&t=2s

Надежда Филаретовна разрешила ещё одну проблему, которой мучился Пётр Ильич. В 37 лет лет он женился, но уже через пару недель после свадьбы понял, что это было ошибкой. Общества своей жены он выносить совсем не мог. Развод в то время был делом сложным, и Пётр Ильич хотел расстаться с женой по-хорошему: был готов высылать ей деньги в обмен на то, что она его не будет беспокоить. Только вот денег до знакомства с Надеждой Филаретовной у Чайковского не водилось. Это был тупик, и выхода из него Чайковский не видел.

А решился на женитьбу он после того, как получил письмо от своей будущей жены. Это письмо тоже было написано в духе Татьяны Лариной, только ещё более страстное, а Чайковский тогда только что закончил работу над оперой “Евгений Онегин”. Его будущая жена – Антонина Милюкова – написал ему: “Где бы я ни была, я буду не в состоянии ни забыть, ни разлюбить Вас. То, что мне понравилось в Вас, я не найду ни в ком, да я не хочу смотреть ни на одного мужчину после Вас. Жить без вас я не могу и поэтому, может, скоро покончу с собой”. И это при том, что они практически не были знакомы. Быть Онегиным Пётр Ильич не захотел, да и возраст для женитьбы подходящий, и он решил попробовать. Как оказалось, лучше бы не пробовал.

А вот с оперой “Евгений Онегин” получилось совершенно наоборот. Успех её превзошёл все ожидания. Чайковский даже  не надеялся на тёплый приём, писал оперу для себя: “Мне кажется, что опера осуждена на неуспех и невнимание публики. Содержание очень бесхитростно, сценических эффектов никаких, музыка, лишённая блеска… Я писал “Онегина”, не задаваясь никакими посторонними целями. Но я влюблён в образ Татьяны, я очарован стихами Пушкина и пишу музыку, потому что меня на это непреодолимо тянет”.

Сам Пётр Ильич дал подзаголовок опере: “лирические сцены”, как бы страхуясь, чтобы зритель не ждал пышности и привычной оперной драматичности. Но Чайковский оказался не прав –  эту оперу хорошо встретили. Слухи о “Евгении Онегине” дошли даже до Тургенева в Париже, и он просил друзей: “Пришлите мне фортепианную партитуру оперы Чайковского “Евгений Онегин” немедленно!” Потом Иван Сергеевич говорил так: “Несомненно замечательная музыка; особенно хороши лирические места” – и Тургенев в этом абсолютно прав, опера “Евгений Онегин” стала одной из лиричнейших опер в истории музыки.

Если Чайковский тридцатилетний значился в начинающих композиторах, то после сорока лет его  слава росла с каждым годом. Чайковского наперебой приглашали, его музыкой открывали новые залы – например, Карнеги холл в Нью-Йорке в 1891 году открывался под музыку Чайковского, он же ею и дирижировал (исполнялся Торжественный марш и первый фортепианный концерт).  Но такая слава Чайковскому радости не приносила. В Америку он вообще не хотел  плыть – очень боялся, что корабль утонет. Или вот  что  он написал после награждения в Кембридже, где  получил почётную степень доктора музыки: “Я бы удрал отсюда, если бы не понимал, что в моём лице чествуется вся русская музыка”.

Конечно, были у Чайковского и противники. Его у нас иногда критиковали за излишнюю “европейскость”  музыки. Сейчас на такую критику смотришь с недоумением, потому что наряду с симфониями, которые действительно написаны по европейским канонам, у Чайковского есть и очень русские произведения: “Литургия Иоанна Златоуста” и “Всенощное бдение”.

Жизнь свою Чайковский закончил на пике славы. Ему было всего 53 года. Он был невероятно продуктивен и сбавлять темп не собирался. Достаточно назвать несколько крупных произведений его последних лет: Опера “Пиковая дама”, балет “Щелкунчик”, опера “Иоланта” и последняя, шестая симфония.

Жизнь его последние годы  внешне сильно поменялась – Чайковского буквально носили на руках. Но внутреннее самоощущение не совпадало с блеском и дифирамбами, ему воспеваемыми. Чайковский всё так же переживал, что пишет слабую музыку. Он всё так же работал на износ: “Я почти ничего не соображаю и не чувствую. Даже все мои сновидения состоят в том, что какие-то диезы и бемоли не то делают, что им надо. Вдруг окажется, что “Иоланта” и “Щелкун”, из-за которых я так переживаю, никуда не годятся?”

Зря он переживал. “Иоланта”, или “Светлый реквием”, как называют эту оперу – не сходит со сцен лучших театров мира, как и его “Пиковая дама”. Новый год у нас и в Америке, где очень любят музыку Чайковского,  не наступит без балета “Щелкунчик”. Его музыка стала частью нашей жизни. Иногда даже сложно проанализировать – а почему? Почему мы не можем теперь без “Вальса цветов” из “Щелкунчика”?

Чайковский не был революционером в музыке. Он не раздвигал границ музыкального языка. Он не выдумывал новых форм. Но он писал такую музыку, от которой хочется плакать – иногда даже плакать от того, насколько она красива.

Если смотреть только на внешнюю канву жизни Чайковского, то это история звёздного успеха. Какая-то помесь американской истории self-made-man и сказки о Золушке: тут и самозабвенная трудоспособность Чайковского, и волшебное появление Надежды Филаретовны в трудную минуту. Чайковский ведь стал первым русским композитором, о котором узнал весь мир. Можно сказать, на русскую музыку в Европе  обратили внимание благодаря Чайковскому. До него  негласно считалось, что Россия – это глубокая музыкальная провинция, где ничего интересного не происходит. Чайковский же поменял это раз и навсегда.

Но если посмотреть на внутреннюю жизнь Чайковского – понимаешь, как дорого заплатил он за этот успех. “Человек без кожи” – говорят про таких людей. Он мог рыдать от красоты заката или от музыки Моцарта, но любая бытовая неурядица также могла выбить его из колеи. Он слишком всё сильно чувствовал.

“Как в зеркальной воде отражаются облака, так в душе художника отражается всё, что он видит. Способность передавать свои чувства другим и есть талант. Чем он выше, тем больше  и ярче отразится в нём мир”. Это слова Чайковского. О да, Пётр Ильич. Вы в своей музыке отразили весь мир – и сделали его даже ярче, чем он есть в действительности.

Designed using Magazine Hoot Premium. Powered by WordPress.

By continuing to use the site, you agree to the use of cookies. more information

The cookie settings on this website are set to "allow cookies" to give you the best browsing experience possible. If you continue to use this website without changing your cookie settings or you click "Accept" below then you are consenting to this.

Close